Deform-FanForum

Объявление

МЫ ПЫТАЕМСЯ ВОЗРОДИТЬСЯ ПОМОГИТЕ НАМ СВОИМ УЧАСТИЕМ (С УВАЖЕНИЕМ ВАШ АДМИНИСТРАТОР)

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Deform-FanForum » Проза » Отрывки из литературы об неидеальности мира.


Отрывки из литературы об неидеальности мира.

Сообщений 1 страница 20 из 24

1

Философия Деформ мне частично близка и я бы хотел(надеюсь сюда подключатся и другие) выкладывать интересные отрывки (факты) из произведений классических и современных писателей,поэтов,в которых затрагиваются темы близкие к Deform(к их философии точнее).Надеюсь это кого-нибудь заинтиресует.

герой уродлив... таких людей не бывает... к напечатанию
неудобно! Впрочем, автор, кажется, не без дарования, надо трудиться!.."
     "Таких людей не бывает! - подумал огорченный и изумленный Александр,  -
как не бывает? да ведь герой-то я сам. Неужели мне  изображать  этих  пошлых
героев, которые встречаются на каждом шагу, мыслят и чувствуют,  как  толпа,
делают, что все делают, - эти  жалкие  лица  вседневных  мелких  трагедий  и
комедий, не отмеченные особой печатью... унизится ли искусство до того?.."
     Он,  в  подтверждение  чистоты  исповедуемого  им  учения  об  изящном,
призывал тень Байрона, ссылался на Гете и на Шиллера.  Героем,  возможным  в
драме или в повести, он воображал не иначе  как  какого-нибудь  корсара  или
великого поэта, артиста, и заставлял их действовать и чувствовать по-своему. (Гончаров,"Обыкновенная история")

Так же я думаю всем известен поэт Афанасий Фет.Он славился своими стихами,в которых прославлял мир,называя его Красотою.Но под словом мир он подразумевал Природу,а не общество,то есть он писал свои стихи в противовес "изуродованной общественности" дабы уйти от неё.

Отредактировано Vinsent (2007-10-15 18:17:07)

0

2

Vinsent
Интерестная тема +1)) Постараюсь тоже что то припомнить!

0

3

Ну что ж.
Лирика, поэзия Лермонтова известна всем своей печалью, грустью, она проникнута одиночеством..

Вот что он пишет в стихотворении "Дума"(отрывок, который как мне кажется очень соотносим с филисофией Deform`а

"И ненавидим мы, и любим мы случайно,
Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,
И царствует в душе какой то холод тайный,
    Когда огонь кипит в крови.
И предков скучны нам роскошные забавы,
Их добросовестный, ребяческий разврат;
И К ГРОБУ МЫ СПЕШИМ БЕЗ СЧАСТЬЯ И БЕЗ СЛАВЫ,
    ГЛЯДЯ НАСМЕШЛИВО НАЗАД."

Отредактировано Тень (2007-10-16 15:05:42)

0

4

Да... .Лермонтов пожалуй мой любимый поэт.Могу посоветовать его поэму "Ангел-смерти".Там рассказывается об ангеле,который разочаровался в людях или как-то так.

Отредактировано Vinsent (2007-10-16 18:30:52)

0

5

Vinsent
Почитаю, спасибо за совет.

*двадцатью минутами позже*
Прочла,не удивлена подобным произведеньем из уста его.
оно прекрасно, и как всегда о вечной тьме, любовь  и холод, бесконечность..

Отредактировано Тень (2007-10-16 20:53:29)

0

6

О!как же я забыл о Рэе Бредбери.Он писатель фантаст и очень хорошо описывает наше будущее(он писал в 50-х поэтому для него будущее это примерно 2000 год).Воистину уродливый мир.Конечно пока у нас не всё так запущено но мы к этому идём.Роман-451 градус по фаренгейту.Одна из самых великих вещей которые я читал.
ОТРЫВКИ.

Его  правая рука  была выброшена далеко вперед. Он  поднял ее. На самом
кончике  среднего  пальца  темнела  узенькая  полоска   -   след  от  колеса
промчавшейся машины. Он медленно встал на  ноги,  глядя  на эту  полоску, не
смея поверить своим глазам. Значит, это была не полиция?
     Он глянул  вдоль  бульвара. Пусто.  Нет,  это  была  не полиция, просто
машина,  полная подростков,  - сколько  им могло быть лет? От  двенадцати до
шестнадцати? Шумная, крикливая  орава детей отправилась на прогулку, увидели
человека,  идущего  пешком,-  странное зрелище,  диковинка  в наши дни!  - и
решили: "А ну, сшибем его!"  -  даже не подозревая, что это тот самый мистер
Монтэг, которого по всему  городу разыскивает полиция. Да, всего лишь шумная
компания подростков,  вздумавших прокатиться лунной ночью,  промчаться  миль
пятьсот  - шестьсот  на  такой  скорости, что  лицо  коченеет  от ветра.  На
рассвете они то ли вернутся домой, то ли  нет, то ли будут живы, то ли нет -
ведь в этом и была для них острота таких прогулок.
     "Они  хотели  убить  меня",- подумал Монтэг.  Он стоял  пошатываясь.  В
потревоженном  воздухе  оседала пыль. Он  ощупал ссадину  на  щеке. "Да, они
хотели убить меня, просто так, ни с того ни с  сего, не задумываясь над тем,
что делают".

Но больше всего,- сказала она,- я все-таки люблю наблюдать за людьми.
Иногда я  целый  день езжу  в  метро,  смотрю на  людей, прислушиваюсь  к их
разговорам. Мне хочется знать, кто они, чего хотят, куда едут. Иногда я даже
бываю в парках развлечений или катаюсь  в ракетных  автомобилях, когда они в
полночь мчатся по окраинам города. Полиция не обращает внимания, лишь бы они
были застрахованы. Есть у тебя в кармане страховая квитанция на десять тысяч
долларов,  ну, значит, все в порядке  и все  счастливы и  довольны. Иногда я
подслушиваю разговоры в метро. Или у фонтанчиков с  содовой  водой. И знаете
что?
     - Что?
     - Люди ни о чем не говорят.
     - Ну как это может быть!
     -  Да-да.  Ни о  чем.  Сыплют названиями  -  марки  автомобилей,  моды,
плавательные бассейны  и ко всему прибавляют: "Как шикарно!" Все они твердят
одно и то же. Как трещотки. А ведь в кафе включают ящики анекдотов и слушают
все те  же  старые остроты или включают музыкальную стену и смотрят, как  по
ней  бегут цветные  узоры, но ведь все  это  совершенно беспредметно, так  -
переливы  красок.  А  картинные   галереи?  Вы  когда-нибудь  заглядывали  в
картинные  галереи? Там тоже все беспредметно.  Теперь  другого не бывает. А
когда-то, так говорит дядя, все было иначе. Когда-то картины рассказывали  о
чем-то, даже показывали людей.

ВОТ и про телевидение...

Собственно говоря, если вдуматься, то между ним и Милдред всегда стояла
стена. Даже не одна, а целых  три,  которые к тому же стоили так дорого. Все
эти дядюшки, тетушки, двоюродные братья  и сестры, племянники  и племянницы,
жившие  на этих  стенах, свора тараторящих  обезьян,  которые  вечно  что-то
лопочут без связи, без смысла, но громко, громко, громко! Он с самого начала
прозвал их "родственниками":
     "Как поживает дядюшка Льюис?"-"Кто?"-"А тетушка Мод?"
     Когда  он  думал  о  Милдред, какой  образ  чаще  всего  вставал  в его
воображении?  Девочка,  затерявшаяся  в  лесу (только в  этом  лесу, как  ни
странно,  не  было деревьев)  или,  вернее,  заблудившаяся  в  пустыне,  где
когда-то  были деревья (память  о них еще пробивалась то тут, то там), проще
сказать, Милдред в своей "говорящей" гостиной. Говорящая гостиная!  Как  это
верно! Когда бы он ни зашел туда, стены разговаривали с Милдред:
     "Надо что-то сделать!"
     "Да, да, это необходимо!"
     "Так чего же мы стоим и ничего не делаем?"
     "Ну давайте делать!"
     "Я так зла, что готова плеваться!"
     О чем они говорят? Милдред не могла объяснить. Кто на кого зол? Милдред
не знала. Что они хотят делать? "Подожди и сам увидишь",- говорила Милдред.
     Он садился и ждал.
     Шквал звуков  обрушивался на него со стен. Музыка  бомбардировала его с
такой силой,  что  ему как будто  отрывало сухожилия от  костей, сворачивало
челюсти и  глаза  у  него  плясали  в орбитах, словно  мячики. Что-то  вроде
контузии. А когда это кончалось, он чувствовал себя,  как человек,  которого
сбросили со скалы,  повертели в воздухе с быстротой центрифуги и  швырнули в
водопад, и он летит, стремглав летит в пустоту- дна нет, быстрота такая, что
не задеваешь  о стены... Вниз... Вниз...  И  ничего кругом... Пусто...  Гром
стихал. Музыка умолкала.

Возьмем  теперь   вопрос  о  разных  мелких   группах  внутри  нашей
цивилизации. Чем  больше  население,  тем  больше  таких групп. И берегитесь
обидеть  которую-нибудь  из  них  -   любителей  собак  или  кошек,  врачей,
адвокатов, торговцев, начальников, мормонов, баптистов,  унитариев, потомков
китайских, шведских, итальянских, немецких эмигрантов, техасцев, бруклинцев,
ирландцев, жителей штатов Орегон или Мехико. Герои книг, пьес, телевизионных
передач не должны напоминать подлинно  существующих художников, картографов,
механиков. Запомните, Монтэг, чем  шире рынок, тем тщательнее  надо избегать
конфликтов. Все эти группы и группочки, созерцающие собственный пуп,- не дай
бог как-нибудь  их  задеть!  Злонамеренные писатели,  закройте  свои пишущие
машинки!  Ну что ж, они так и сделали. Журналы превратились в  разновидность
ванильного  сиропа.  Книги - в  подслащенные  помои. Так,  по  крайней мере,
утверждали критики, эти заносчивые снобы. Не удивительно, говорили они,  что
книг никто не  покупает.  Но  читатель  прекрасно  знал, что ему  нужно,  и,
кружась  в  вихре  веселья, он  оставил  себе  комиксы.  Ну  и,  разумеется,
эротические  журналы. Так-то  вот, Монтэг. И все это  произошло без  всякого
вмешательства сверху, со стороны правительства. Не с каких-либо  предписаний
это  началось,  не  с  приказов  или  цензурных  ограничений.  Нет! Техника,
массовость  потребления и нажим со стороны этих самых групп - вот что, хвала
господу, привело к нынешнему положению. Теперь благодаря им вы можете всегда
быть счастливы:  читайте себе  на  здоровье  комиксы,  разные  там  любовные
исповеди и торгово-рекламные издания.

Вообщем супер писатель)

0

7

Да...я тоже это читала...Брэдбери это ваще вещь.....Еще почитайте Эдгара По....Банально, но смысл есть....

0

8

...хм..очень интересно..

0

9

Ещё чуть-чуть Гончарова.

  Александр, высунув голову из окна кареты, всячески  старался  настроить
себя на грустный тон и, наконец, мысленно разрешился монологом.
     Проезжали мимо куаферов, дантистов, модисток, барских палат. "Прощай, -
говорил он, покачивая головой и хватаясь за свои жиденькие волосы, - прощай,
город поддельных волос, вставных зубов, ваточных подражаний природе, круглых
шляп, город учтивой  спеси,  искусственных  чувств,  безжизненной  суматохи!
Прощай, великолепная гробница глубоких, сильных, нежных  и  теплых  движений
души. Я здесь восемь лет стоял лицом к лицу с современною жизнью, но  спиною
к природе, и она отвернулась от меня: я утратил жизненные силы и  состарелся
в двадцать девять лет; а было время...
     Прощай, прощай, город,

          Где я страдал, где я любил,
          Где сердце я похоронил.

     {Где  я  страдал, где я любил - из "Евгения Онегина" А. С. Пушкина
     (гл. 1, строфа L).}

     К вам простираю объятия, широкие поля, к вам, благодатные веси и пажити
моей родины: примите меня в свое лоно, да оживу и воскресну душой!"
     Тут он прочел стихотворение Пушкина: "Художник варвар кистью сонной"  и
т. д., отер влажные глаза и спрятался в глубину кареты.(Гончаров, “Обыкновенная история”)

0

10

Прошу заценить рассказ Бредбери.По моему супер вещь.

Август 2026. Будет ласковый дождь.

В гостиной говорящие часы настойчиво пели: тик-так, семь часов, семь утра, вставать пора! - словно боясь, что их никто не послушает. Объятый утренней тишиной дом был пуст. Часы продолжали тикать и твердили, твердили свое в пустоту: девять минут восьмого, к завтраку все готово, девять минут восьмого!

На кухне печь сипло вздохнула и исторгла из своего жаркого чрева восемь безупречно поджаренных тостов, четыре глазуньи, шестнадцать ломтиков бекона, две чашки кофе и два стакана холодного молока.

- Сегодня в городе Эллендейле, штат Калифорния, четвертое августа две тысячи двадцать шестого года, - произнес другой голос, с потолка кухни. Он повторил число трижды, чтобы получше запомнили. - Сегодня день рождения мистера Фезерстоуна Годовщина свадьбы Тилиты. Подошел срок страхового взноса, пора платить за воду, газ, свет.

Где то в стенах щелкали реле, перед электрическими глазами скользили ленты памятки.

Восемь одна, тик-так, восемь одна, в школу пора, на работу пора, живо, живо, восемь одна! Но не хлопали двери, и не слышалось мягкой поступи резиновых каблуков по коврам.

На улице шел дождь. Метеокоробка на наружной двери тихо пела: "Дождик, дождик целый день, плащ, галоши ты надень..." Дождь гулко барабанил по крыше пустого дома.

Во дворе зазвонил гараж, поднимая дверь, за которой стояла готовая к выезду автомашина... Минута, другая - дверь опустилась на место.

В восемь тридцать яичница сморщилась, а тосты стали каменными. Алюминиевая лопаточка сбросила их в раковину, оттуда струя горячей воды увлекла их в металлическую горловину, которая все растворяла и отправляла через канализацию в далекое море. Грязные тарелки нырнули в горячую мойку и вынырнули из нее, сверкая сухим блеском.

Девять пятнадцать, - пропели часы, - пора уборкой заняться.

Из нор в стене высыпали крохотные роботы-мыши. Во всех помещениях кишели маленькие суетливые уборщики из металла и резины Они стукались о кресла, вертели своими щетинистыми роликами, ерошили ковровый ворс, тихо высасывая скрытые пылинки. Затем исчезли, словно неведомые пришельцы, юркнули в свои убежища Их розовые электрические глазки потухли. Дом был чист.

Десять часов. Выглянуло солнце, тесня завесу дождя. Дом стоял одиноко среди развалин и пепла. Во всем городе он один уцелел. Ночами разрушенный город излучал радиоактивное сияние, видное на много миль вокруг.

Десять пятнадцать. Распылители в саду извергли золотистые фонтаны, наполнив ласковый утренний воздух волнами сверкающих водяных бусинок. Вода струилась по оконным стеклам, стекала по обугленной западной стене, на которой белая краска начисто выгорела. Вся западная стена была черной, кроме пяти небольших клочков. Вот краска обозначила фигуру мужчины, катящего травяную косилку. А вот, точно на фотографии, женщина нагнулась за цветком. Дальше - еще силуэты, выжженные на дереве в одно титаническое мгновение... Мальчишка вскинул вверх руки, над ним застыл контур подброшенного мяча, напротив мальчишки - девочка, ее руки подняты, ловят мяч, который так и не опустился

Только пять пятен краски - мужчина, женщина, дети, мяч. Все остальное - тонкий слой древесного угля.

Тихий дождь из распылителя наполнил сад падающими искрами света...

Как надежно оберегал дом свой покой вплоть до этого дня! Как бдительно он спрашивал: "Кто там? Пароль?" И, не получая нужного ответа от одиноких лис и жалобно мяукающих котов, затворял окна и опускал шторы с одержимостью старой девы. Самосохранение, граничащее с психозом, - если у механизмов может быть паранойя.

Этот дом вздрагивал от каждого звука. Стоило воробью задеть окно крылом, как тотчас громко щелкала штора и перепуганная птица летела прочь. Никто - даже воробей - не смел прикасаться к дому!

Дом был алтарем с десятью тысячами священнослужителей и прислужников, больших и маленьких, они служили и прислуживали, и хором пели славу. Но боги исчезли, и ритуал продолжался без смысла и без толку.

Двенадцать.

У парадного крыльца заскулил продрогнувший пес.

Дверь сразу узнала собачий голос и отворилась. Пес, некогда здоровенный, сытый, а теперь кожа да кости, весь в парше, вбежал в дом, печатая грязные следы. За ним суетились сердитые мыши - сердитые, что их потревожили, что надо снова убирать!

Ведь стоило малейшей пылинке проникнуть внутрь сквозь щель под дверью, как стенные панели мигом приподнимались, и оттуда выскакивали металлические уборщики. Дерзновенный клочок бумаги, пылинка или волосок исчезали в стенах, пойманные крохотными стальными челюстями. Оттуда по трубам мусор спускался в подвал, в гудящее чрево мусоросжигателя, который злобным Ваалом притаился в темном углу.

Пес побежал наверх, истерически лая перед каждой дверью, пока не понял - как это уже давно понял дом, - что никого нет, есть только мертвая тишина.

Он принюхался и поскреб кухонную дверь, потом лег возле нее, продолжая нюхать. Там, за дверью, плита пекла блины, от которых по всему дому шел сытный дух и заманчивый запах кленовой патоки.

Собачья пасть наполнилась пеной, в глазах вспыхнуло пламя. Пес вскочил, заметался, кусая себя за хвост, бешено завертелся и сдох. Почти час пролежал он в гостиной.

Два часа, - пропел голос.

Учуяв наконец едва приметный запах разложения, из нор с жужжанием выпорхнули полчища мышей, легко и стремительно, словно сухие листья, гонимые электрическим веером.

Два пятнадцать.

Пес исчез.

Мусорная печь в подвале внезапно засветилась пламенем, и через дымоход вихрем промчался сноп искр.

Два тридцать пять.

Из стен внутреннего дворика выскочили карточные столы. Игральные карты, мелькая очками, разлетелись по местам. На дубовом прилавке появились коктейли и сэндвичи с яйцом. Заиграла музыка.

Но столы хранили молчание, и никто не брал карт.

В четыре часа столы сложились, словно огромные бабочки, и вновь ушли в стены.

Половина пятого.

Стены детской комнаты засветились.

На них возникли животные: желтые жирафы, голубые львы, розовые антилопы, лиловые пантеры прыгали в хрустальной толще. Стены были стеклянные, восприимчивые к краскам и игре воображения. Скрытые киноленты заскользили по зубцам с бобины на бобину, и стены ожили. Пол детской колыхался, напоминая волнуемое ветром поле, и по нему бегали алюминиевые тараканы и железные сверчки, а в жарком неподвижном воздухе, в остром запахе звериных следов, порхали бабочки из тончайшей розовой ткани! Слышался звук, как от огромного, копошащегося в черной пустоте кузнечных мехов роя пчел: ленивое урчание сытого льва. Слышался цокот копыт окапи и шум освежающего лесного дождя, шуршащего по хрупким стеблям жухлой травы. Вот стены растаяли, растворились в необозримых просторах опаленных солнцем лугов и бездонного жаркого неба. Животные рассеялись по колючим зарослям и водоемам.

Время детской передачи.

Пять часов. Ванна наполнилась прозрачной горячей водой.

Шесть, семь, восемь часов. Блюда с обедом проделали удивительные фокусы, потом что-то щелкнуло в кабинете, и на металлическом штативе возле камина, в котором разгорелось уютное пламя, вдруг возникла курящаяся сигара с шапочкой мягкого серого пепла.

Девять часов. Невидимые провода согрели простыни - здесь было холодно по ночам.

Девять ноль пять. В кабинете с потолка донесся голос:

- Миссис Маклеллан, какое стихотворение хотели бы вы услышать сегодня?

Дом молчал.

Наконец голос сказал:

- Поскольку вы не выразили никакого желания, я выберу что-нибудь наудачу.

Зазвучал тихий музыкальный аккомпанемент.

- Сара Тисдейл. Ваше любимое, если не ошибаюсь...

Будет ласковый дождь, будет запах земли.

Щебет юрких стрижей от зари до зари,

И ночные рулады лягушек в прудах.

И цветение слив в белопенных садах;

Огнегрудый комочек слетит на забор,

И малиновки трель выткет звонкий узор.

И никто, и никто не вспомянет войну

Пережито-забыто, ворошить ни к чему

И ни птица, ни ива слезы не прольет,

Если сгинет с Земли человеческий род

И весна... и Весна встретит новый рассвет

Не заметив, что нас уже нет.

В камине трепетало, угасая, пламя, сигара осыпалась кучкой немого пепла. Между безмолвных стен стояли одно против другого пустые кресла, играла музыка.

В десять часов наступила агония.

Подул ветер. Сломанный сук, падая с дерева, высадил кухонное окно. Бутылка пятновыводителя разбилась вдребезги о плиту. Миг - и вся кухня охвачена огнем!

- Пожар! - послышался крик. Лампы замигали, с потолков, нагнетаемые насосами, хлынули струи воды. Но горючая жидкость растекалась по линолеуму, она просочилась, нырнула под дверь и уже целый хор подхватил:

- Пожар! Пожар! Пожар!

Дом старался выстоять. Двери плотно затворились, но оконные стекла полопались от жара, и ветер раздувал огонь.

Под натиском огня, десятков миллиардов сердитых искр, которые с яростной бесцеремонностью летели из комнаты в комнату и неслись вверх по лестнице, дом начал отступать.

Еще из стен, семеня, выбегали суетливые водяные крысы, выпаливали струи воды и возвращались за новым запасом. И стенные распылители извергали каскады механического дождя. Поздно. Где-то с тяжелым вздохом, передернув плечами, замер насос. Прекратился дождь-огнеборец. Иссякла вода в запасном баке, который много- много дней питал ванны и посудомойки.

Огонь потрескивал, пожирая ступеньку за ступенькой. В верхних комнатах он, словно гурман, смаковал картины Пикассо и Матисса, слизывая маслянистую корочку и бережно скручивая холсты черной стружкой.

Он добрался до кроватей, вот уже скачет по подоконникам, перекрашивает портьеры!

Но тут появилось подкрепление.

Из чердачных люков вниз уставились незрячие лица роботов, изрыгая ртами- форсунками зеленые химикалии.

Огонь попятился: даже слон пятится при виде мертвой змеи. А тут по полу хлестало двадцать змей, умерщвляя огонь холодным чистым ядом зеленой пены.

Но огонь был хитер, он послал языки пламени по наружной стене вверх, на чердак, где стояли насосы. Взрыв! Электронный мозг, управлявший насосами, бронзовой шрапнелью вонзился в балки.

Потом огонь метнулся назад и обошел все чуланы, щупая висящую там одежду.

Дом содрогнулся, стуча дубовыми костями, его оголенный скелет корчился от жара, сеть проводов - его нервы - обнажилась, словно некий хирург содрал с него кожу, чтобы красные вены и капилляры трепетали в раскаленном воздухе. Караул, караул! Пожар! Бегите, спасайтесь! Огонь крошил зеркала, как хрупкий зимний лед. А голоса причитали: "Пожар, пожар, бегите, спасайтесь!" Словно печальная детская песенка, которую в двенадцать голосов, кто громче, кто тише, пели умирающие дети, брошенные в глухом лесу. Но голоса умолкали один за другим по мере того, как лопалась, подобно жареным каштанам, изоляция на проводах. Два, три, четыре, пять голосов заглохли.

В детской комнате пламя объяло джунгли. Рычали голубые львы, скакали пурпурные жирафы. Пантеры метались по кругу, поминутно меняя окраску; десять миллионов животных, спасаясь от огня, бежали к кипящей реке вдали...

Еще десять голосов умерли. В последний миг сквозь гул огневой лавины можно было различить хор других, сбитых с толку голосов, еще объявлялось время, играла музыка, метались по газону телеуправляемые косилки, обезумевший зонт прыгал взад-вперед через порог наружной двери, которая непрерывно то затворялась, то отворялась, - одновременно происходила тысяча вещей, как в часовой мастерской, когда множество часов вразнобой лихорадочно отбивают время: то был безумный хаос, спаянный в некое единство; песни, крики, и последние мыши-мусорщики храбро выскакивали из нор - расчистить, убрать этот ужасный, отвратительный пепел! А один голос с полнейшим пренебрежением к происходящему декламировал стихи в пылающем кабинете, пока не сгорели все пленки, не расплавились провода, не рассыпались все схемы.

И наконец, пламя взорвало дом, и он рухнул пластом, разметав каскады дыма и искр.

На кухне, за мгновение до того, как посыпались головни и горящие балки, плита с сумасшедшей скоростью готовила завтраки: десять десятков яиц, шесть батонов тостов, двести ломтей бекона - и все, все пожирал огонь, понуждая задыхающуюся печь истерически стряпать еще и еще!

Грохот. Чердак провалился в кухню и в гостиную, гостиная - в цокольный этаж, цокольный этаж - в подвал. Холодильники, кресла, ролики с фильмами, кровати, электрические приборы - все рухнуло вниз обугленными скелетами.

Дым и тишина Огромные клубы дыма.

На востоке медленно занимался рассвет. Только одна стена осталась стоять среди развалин Из этой стены говорил последний одинокий голос, солнце уже осветило дымящиеся обломки, а он все твердил:

- Сегодня 5 августа 2026 года, сегодня 5 августа 2026 года, сегодня...

0

11

Неидеальный мир для меня заклю4аеЦа в тех ростках тьмы, 4то проникают в душу к людям и, разумеЦа, дают свои плоды.....ядовитые плоды....

Жизнь – почва, состоящая из крупиц возможностей и лакун потерянного времени. Вокруг – покрытая пылью трава; сорняки, которые не могут защитить себя от сапог прохожих. Плод, упавший откуда-то сверху, чувствует свое превосходство рядом с крохотными зернышками семян других трав, ненадежную опору песка внизу. Зреет, вернее сначала – гниет; плесень отчаяний, разочарований и безумия превращает мякоть в питательный состав, засыхает коркой привычной боли. Ветер вероятностей катит их туда, где низко...

Тьма с треском разрывает косточку обычности и росточек усваивает ядовитую горечь плесени. Едва оформившиеся корешки зарываются в песок, пытаясь на ощупь отыскать пути к грунтовым водам Силы. Корка отчаяния становится первой преградой; росток, который не сумеет преодолеть ее, погибнет.

В пустынной местности дожди бодрости идут редко, куда больше вероятность быть однажды сломанным неосторожным путником и больше никогда не распрямиться. Ветер гладит листья, осторожно обтекает оформившиеся колючки. Они еще засохнут и отпадут сами собой, но это потом, когда кора станет достаточно прочной, а корни – надежными.

Пока это еще только куст. Но корни познания ведут свой тайный поиск, прощупывают крупинку за крупинкой, огибают гранитные валуны, прорастая с каждым днем все глубже. Со временем они либо засыхают, так и не добравшись до цели, либо останавливаются в развитии, довольствуясь струйкой ненадежного ручейка.

Но у некоторых ростков хватает упорства для того, чтобы нащупать свой родник или даже подземную реку Силы. Единицы из тысяч учатся – буквально “учат сами себя” – усваивать все, что нужно для жизни, прямо из воздуха бытия... Тогда гибкая веточка превращается в нечто иное, окружает себя ядовитым туманом воли, укрепляет ствол до холодного стального блеска. Становится деревом, к которому путник боится подойти, предпочитая хаять непонятное на расстоянии. И правильно делает...

С высоты открывается другой вид. Повсюду на пустынной равнине в гниющих плодах ростки пытаются процарапать неподатливую корку, плачутся миру о своей тяжелой доле, корчатся в безумии, ранят сами себя. Некоторые растут вниз или вбок, чьим-то корням мешают сорняки... А я поднимаю глаза и вижу небо.

Есть где искать новые маршруты. Есть куда расти.

0

12

Последние  утренние  сомнения исчезают,  и они  уже стараются  найти в  аду,  куда они только что  с такой
стремительностью  въехали, места поуютней. И от ругани переходят к шуткам.

В. Пелевин "Онтология детства"

Мне показалось, что философии Деформа касается уж точно..

0

13

Спасибо всем за участие в теме))))

0

14

Vinsent
Тема еще не  закрыта)).)))..она может длиться бесконечно, как льется творчество человека))

«А знают ли они, - шептали тихие голоса, - что в их широко известном мире нет ничего, кроме сгущения тьмы, - ни вдоха, ни выдоха, ни правого, ни левого, ни пятого, ни десятого? Знают ли они, что их широкая известность неизвестна никому?» «Все совсем наоборот, чем думают люди, - нет ни правды, ни лжи, а есть одна бесконечно ясная, чистая и простая мысль, в которой клубится душа, похожая на каплю чернил, упавшую в стакан с водой. И когда человек перестает клубиться в этой простой чистоте, ровно ничего не происходит, и выясняется, что жизнь – это просто шелест занавесок в окне давно разрушенной башни, и каждая ниточка в этих занавесках думает, что великая богиня с ней. И богиня действительно с ней.»
Пелевин В. О. "Generation П"

0

15

Стачки ваши, демонстрации, политика раздолбанная… В гробу я вашу Европу видел, — говорю, — занюханную.
— Ну почему же обязательно Европа?..
— А, — говорю, — везде одно и то же, а в Антарктиде ещё вдобавок холодно.(Братья Стругацкие “Пикник на обочине”)

0

16

"...В  жизни  должно  быть невозможное,  и  только оно одно имеет цену... Ну, а возможное... Я ходил по всем  путям  возможного  в жизни, и везде жизнь ставила мне ловушки. Красота приводила  к пороку, стремление к добру заставляло делать глупости и вносить к  людям  зло,  стремление к истине заводило в такие дебри противоречий, что не  знал,  как  и  выйти.  Безверие,  порок  мелкий,  трусливый,  потаенный, разочарование  в  чем-то,  -  и  бессилие...  Есть  запрещенное,  - к нему и тянешься...     Манят    услады     сверхъестественные...     пусть    даже противоестественные.  Мы  слишком  рано  узнали  тайну,  и  несчастны...  Мы обнимали  призрак,  целовали мечту. Мы в пустоту тратили пыл сердца... сеяли жизнь  в  бездну,  и  жатва  наша  - отчаяние. Мы живем не так, как надо, мы растеряли  старые  рецепты  жизни  и  не  нашли  новых."
Ф. Сологуб "Тяжелые сны"

Отредактировано tearjerker (2007-12-02 06:09:52)

+1

17

Вокруг царила особая атмосфера всеобщего легкого  возбуждения,  когда
хорошо воспитаная публика, с нетерпением поглядывая  на  занавес,  ожидает
начала премьеры. Горстка ученых, кое-кто из знати, несколько конгрессменов
и совсем мало репортеров - вот и все, кто счел нужным прийти сюда.
     Элвин Хорнер из Вашингтонского бюро континентальной  прессы  рядом  с
собой увидел Джозефа Винченцо из Лос-Аламоса.
     - Уж теперь-то мы наверняка чему-то научимся, - обратился он к тому.
     Винченцо пристально взглянул на него сквозь бифокальные стекла.
     - Это не главное, - ответил он.
     Хорнер нахмурился. Сегодня им впервые предстояло  увидеть  уникальные
кадры сверхзамедленной съемки атомного взрыва. С помощью хитроумных  линз,
меняющих направленную поляризацию вспышек, момент взрыва будет разделен на
отдельные снимки, снятые с выдержкой  в  одну  миллиардную  долю  секунды.
Вчера была взорвана атомная бомба. А сегодня эти кадры покажут им взрыв во
всех невероятных, удивительных подробностях.
     - Думаете, это не подействует? - спросил Хорнер.
     Лицо Винченцо мучительно исказилось.
     - Конечно, подействует. Мы уже проводили  предварительные  испытания.
Но главное заключается в том, что ...
     - В чем же?
     - Что эти бомбы означают смертный приговор человечеству. Мне кажется,
мы не способны чему-либо научиться. -  Винченцо  мотнул  головой.  -  Вон,
полюбуйтесь на  них.  Они  взволнованы,  их  нервы  трепещут,  но  они  не
испытывают страха.
     - Им известна опасность, которую несет в себе атомная  бомба.  И  они
тоже боятся, - возразил репортер.
     - Не совсем, - сказал ученый. - Я видел людей, которые  наблюдали  за
взрывом водородной бомбы, обратившей в ничто целый  остров,  а  потом  шли
спокойно  домой  и  ложились  спать.  Такова   человеческая   натура.   Им
тысячелетиями проповедуют об адском огне как о наказании для грешников,  а
эффекта практически никакого.
     - Адский огонь... Вы верующий сэр?
     - То, что вы видели вчера и есть адский огонь. В буквальном смысле.
     Хорнеру  было  достаточно.  Он  пересел  на  другое   место,   но   с
беспокойством следил за публикой. Испытывал ли хоть  один  из  них  страх?
Задумывался ли в тревоге хоть кто-то об адском огне? Таких  Хорнер  что-то
не замечал.
     Огни погасли, и сразу заработал проектор.  На  экране  во  весь  рост
встала башня, начиненная огнем. Зрители застыли в напряженном молчании.
     Затем на самой верхушке башни появилось крохотное  пятнышко  света  -
сверкающая и пылающая огнем точка.  Она  медленно  распускалась  -  словно
цветок, один за другим лениво разгибающий свои лепестки; игра света и тени
придавала ей странные колеблющиеся очертания. Точка  постепенно  принимала
форму овала.
     Кто-то сдавленно вскрикнул, потом другие. Резкий  всплеск  невнятного
гомона сменился мертвой тишиной. Хорнер явственно ощущал запах  ужаса,  он
языком осязал вкус страха во рту и чувствовал, как леденеет кровь.
     Овальный  огненный  шарик  пророс  побегами   и,   перед   тем   как,
стремительно вспыхнув, превратиться в ослепительную до белизны  сферу,  на
мгновение замер.
     То мгновение статического равновесия... на огненном шарике  появились
темные пятна глаз, над которыми тонкими темными линиями  выступали  брови;
линия волос, спускавшаяся ко лбу V-образным мысом;  поднятые  уголки  рта,
неистово хохочущего в адском огне... и рога.

Айзек Азимов "Адский огонь"
\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\

Галлимен в бешенстве стукнул кулаком по столу.
     - По почему, почему, черт вас побери? С ним что-нибудь неладно? Разве
нельзя исправить его?
     - Вряд ли, - ответил Отман с какой-то безнадежностью в  голосе.  -  Я
никогда раньше об этом не задумывался, просто не  предоставлялось  случая.
Но теперь мне кажется, что мы подошли к концу, так  как  Мултивак  слишком
совершенен Он стал таким сложным,  что  способен  мыслить  и  чувствовать,
подобно человеку.
     - Вы с ума сошли. Но даже если и так, что из этого?
     - Уже более пятидесяти лет мы взваливаем на Мултивак все человеческие
горести. Мы заставляем его заботиться о нас, обо всех вместе и о каждом  в
отдельности. Навязываем ему  свои  тайны.  Без  конца  упрашиваем  отвести
таящееся в нас самих зло. Все мы идем к нему со своими  неприятностями,  с
каждым разом увеличивая его бремя. А теперь мы еще  задумали  взвалить  на
него бремя людских болезней.
     Отман замолчал на минуту, потом взорвался:
     - Мистер Галлимен, Мултивак несет на своих плечах все грехи мира - он
устал!
     - Бред, настоящий бред, - пробормотал Галлимен.
     - Хотите я вам  кое-что  покажу.  Давайте  я  проверю  свою  догадку.
Разрешите мне воспользоваться линией связи с  Мултиваком  прямо  у  вас  в
кабинете.
     - Зачем?
     - Я задам ему вопрос, который никто до меня не задавал.
     - А это ему не повредит? - Галлимен был в панике.
     - Нет, просто он скажет нам, что мы хотим знать.
     Председатель колебался. Потом сказал:
     - Давайте.
     Отман подошел к аппарату, стоявшему на столе у Галлимена. Пальцы  его
уверенно выстукали вопрос:
     "Мултивак, что хочется тебе самому больше всего на свете?"
     Пауза между вопросом и ответом тянулась  мучительно  долго.  Отман  и
Галлимен затаили дыхание.
     И вот послышалось щелканье, выпала карточка.
     Маленькая карточка, на которой четкими буквами было написано:
     "Я хочу умереть".

Айзек Азимов "Все грехи мира"/В этом рассказе говорится о мега роботе по имени Мультивакс.Он следит за человечеством,предотвращая преступления и катасрофы.

0

18

Дженкинс вздрогнул, но не произнес ни слова. Паркинсон содрогнулся. «Многие ли из нас, — подумал он, — сознают чудовищную несоразмерность этой кары по сравнению с проступком Дженкинса? Когда же люди станут настолько человечны, чтобы отменить наказание ссылкой? Неужели кто-то из телезрителей способен сейчас без угрызений совести смотреть на несчастного, которому до конца своих дней суждено мыкаться на той планете среди странных, злобных существ и вдобавок в совершенно кошмарных условиях: ярко-синее, даже глазам больно, небо и ядовито-зеленая трава, днем невыносимая жара, ночью лютый холод и бурные порывы пыльного ветра, и всегда неспокойный океан?.. И вечная тяжесть в ногах, руках, во всем теле, обусловленная силой притяжения! Нет, невозможно смириться с этим ужасным приговором, обрекшим одного из нас, какова бы ни была его вина, покинуть Луну, ставшую обжитым и уютным домом, и жить отныне в аду. То есть на планете Земля.

Айзек Азимов "Ссылка в Ад"

0

19

Блин я не туда забрел я же ничего из литературы не знаю кроме фразы тараса бульба,,Я тебя породил и я тебя убью" 

А прикол в том что мужчины не рожают ,а этот сделал исключение

породил

0

20

-- Но почему он бегает?
     -- Я полагаю, это  его собственная идея, Энтони. Если ты хочешь создать
компьютер такой же сложный, как  мозг,  ты должен смириться, что у него есть
свои идеи.
     -- Бегать? Прыгать? -- Энтони повернул к Вильяму встревоженное лицо. --
Он что-нибудь сломает.  Ты можешь управлять Компьютером. Подави эти желания.
Пусть он перестанет.
     Вильям ответил резко:
     -- Нет. Не  стану. Я  пойду  на  риск того, что он причинит  себе вред.
Разве ты не понимаешь?  Он счаст­лив. На  Земле,  в  нашем мире,  он не  мог
управлять собой. И вот он на Меркурии,  его тело  полностью  приспособлено к
этим условиям, его  к ним готовили  сотни ученых. Это  рай для него, позволь
ему наслаж­даться.
     -- Наслаждаться? Он же робот.
     --  Я  не  говорю о  металлическом роботе.  Я  говорю  о мозге, который
наконец-то живет той жизнью, для которой создан.
     Меркурианский Компьютер, безопасность которого оберегали толстое стекло
и сотни проводов, дышал и жил.
     -- Это Рэндалл попал в рай, -- сказал Вильям. --  Он попал в  мир, ради
которою ушел в  себя, отвергая этот.  Он обрел мир,  для  которого его  тело
идеально подходит,  взамен  мира, для которого его  прежнее  тело совсем  не
подходило.
     Энтони с интересом вглядывался в экран:
     -- Кажется, он успокаивается.
     -- Конечно, -- сказал Вильям, --  он будет делать свою работу, и делать
ее превосходно, потому что он счастлив.

Айзек Азимов "Странник в раю"
_________________________________
Меж полуночью и восходом, когда сон не  приходит  и все старые раны начинают ныть,  мне  нередко  является  кошмарное видение   будущего   мира,   где   живут миллиарды  людей   и   каждый   из   них  пересчитан  и перенумерован,  где нельзя обрести ни искры гениальности, ни одного неординарного   ума,   ни  единой  яркой личности на всем битком  набитом  земном шарике.
                                                       Дж. Б. Пристли.

0


Вы здесь » Deform-FanForum » Проза » Отрывки из литературы об неидеальности мира.